Неточные совпадения
Хотя мы знаем, что Евгений
Издавна чтенье разлюбил,
Однако ж несколько творений
Он из
опалы исключил:
Певца Гяура и Жуана
Да
с ним еще два-три романа,
В которых отразился век
И современный
человекИзображен довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты:
спать не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и носить всегда
с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили
люди.
Порой, вдруг находя себя где-нибудь в отдаленной и уединенной части города, в каком-нибудь жалком трактире, одного, за столом, в размышлении, и едва помня, как он
попал сюда, он вспоминал вдруг о Свидригайлове: ему вдруг слишком ясно и тревожно сознавалось, что надо бы, как можно скорее, сговориться
с этим
человеком и, что возможно, порешить окончательно.
Он-то, положим, и солжет, то есть человек-то-с, частный-то случай-с… incognito-то-с, и солжет отлично, наихитрейшим манером; тут бы, кажется, и триумф, и наслаждайся плодами своего остроумия, а он хлоп! да в самом-то интересном, в самом скандалезнейшем месте и
упадет в обморок.
А опричь него в распивочной на ту пору был всего один
человек посторонний, да еще
спал на лавке другой, по знакомству, да двое наших мальчишков-с.
Затем, немедленно и чуть не вслух, прошепталаРаскольникову, что действительно странно было бы уважаемому и солидному
человеку, как Петр Петрович,
попасть в такую «необыкновенную компанию», несмотря даже на всю его преданность ее семейству и на старую дружбу его
с ее папенькой.
Насилу достучался и вначале произвел было большое смятение; но Аркадий Иванович, когда хотел, был
человек с весьма обворожительными манерами, так что первоначальная (хотя, впрочем, весьма остроумная) догадка благоразумных родителей невесты, что Аркадий Иванович, вероятно, до того уже где-нибудь нахлестался пьян, что уж и себя не помнит, — тотчас же
пала сама собою.
— Как
попали! Как
попали? — вскричал Разумихин, — и неужели ты, доктор, ты, который прежде всего
человека изучать обязан и имеешь случай, скорей всякого другого, натуру человеческую изучить, — неужели ты не видишь, по всем этим данным, что это за натура этот Николай? Неужели не видишь,
с первого же разу, что все, что он показал при допросах, святейшая правда есть? Точнехонько так и
попали в руки, как он показал. Наступил на коробку и поднял!
— Ишь лохмотьев каких набрал и
спит с ними, ровно
с кладом… — И Настасья закатилась своим болезненно-нервическим смехом. Мигом сунул он все под шинель и пристально впился в нее глазами. Хоть и очень мало мог он в ту минуту вполне толково сообразить, но чувствовал, что
с человеком не так обращаться будут, когда придут его брать. «Но… полиция?»
Иначе расскажу
Всю правду батюшке,
с досады.
Вы знаете, что я собой не дорожу.
Подите. — Стойте, будьте рады,
Что при свиданиях со мной в ночной тиши
Держались более вы робости во нраве,
Чем даже днем, и при людя́х, и въяве;
В вас меньше дерзости, чем кривизны души.
Сама довольна тем, что ночью всё узнала,
Нет укоряющих свидетелей в глазах,
Как давеча, когда я в обморок
упала,
Здесь Чацкий был…
Да-с, барышнин несчастен нрав:
Со стороны смотреть не может,
Как
люди падают стремглав.
Бешеную негу и упоенье он видел в битве: что-то пиршественное зрелось ему в те минуты, когда разгорится у
человека голова, в глазах все мелькает и мешается, летят головы,
с громом
падают на землю кони, а он несется, как пьяный, в свисте пуль в сабельном блеске, и наносит всем удары, и не слышит нанесенных.
Он торжествовал внутренне, что ушел от ее докучливых, мучительных требований и гроз, из-под того горизонта, под которым блещут молнии великих радостей и раздаются внезапные удары великих скорбей, где играют ложные надежды и великолепные призраки счастья, где гложет и снедает
человека собственная мысль и убивает страсть, где
падает и торжествует ум, где сражается в непрестанной битве
человек и уходит
с поля битвы истерзанный и все недовольный и ненасытимый.
Остается предположить одно, что ей нравилось, без всяких практических видов, это непрерывное, исполненное ума и страсти поклонение такого
человека, как Штольц. Конечно, нравилось: это поклонение восстановляло ее оскорбленное самолюбие и мало-помалу опять ставило ее на тот пьедестал,
с которого она
упала; мало-помалу возрождалась ее гордость.
Там нашли однажды собаку, признанную бешеною потому только, что она бросилась от
людей прочь, когда на нее собрались
с вилами и топорами, исчезла где-то за горой; в овраг свозили
падаль; в овраге предполагались и разбойники, и волки, и разные другие существа, которых или в том краю, или совсем на свете не было.
А подле гордо-стыдливой, покойной подруги
спит беззаботно
человек. Он засыпает
с уверенностью, проснувшись, встретить тот же кроткий, симпатичный взгляд. И чрез двадцать, тридцать лет на свой теплый взгляд он встретил бы в глазах ее тот же кроткий, тихо мерцающий луч симпатии. И так до гробовой доски!
За бревнами, где нищие
Вповалку
спали с вечера,
Лежал какой-то смученный,
Избитый
человек...
А уж Тряпичкину, точно, если кто
попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые
люди; это
с их стороны хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка ты мне теперь! Посмотрим, кто кого!
И Степан Аркадьич встал и пошел вниз к новому начальнику. Инстинкт не обманул Степана Аркадьича. Новый страшный начальник оказался весьма обходительным
человеком, и Степан Аркадьич позавтракал
с ним и засиделся так, что только в четвертом часу
попал к Алексею Александровичу.
Стада улучшенных коров, таких же, как
Пава, вся удобренная, вспаханная плугами земля, девять равных полей, обсаженных лозинами, девяносто десятин глубоко запаханного навоза, рядовые сеялки, и т. п., — всё это было прекрасно, если б это делалось только им самим или им
с товарищами,
людьми сочувствующими ему.
Вы меня, помнится, вчера упрекнули в недостатке серьезности, — продолжал Аркадий
с видом
человека, который вошел в болото, чувствует, что
с каждым шагом погружается больше и больше, и все-таки спешит вперед, в надежде поскорее перебраться, — этот упрек часто направляется…
падает… на молодых
людей, даже когда они перестают его заслуживать; и если бы во мне было больше самоуверенности…
— Вот как мы
с тобой, — говорил в тот же день, после обеда Николай Петрович своему брату, сидя у него в кабинете: — в отставные
люди попали, песенка наша спета. Что ж? Может быть, Базаров и прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись
с Аркадием, а выходит, что я остался назади, он ушел вперед, и понять мы друг друга не можем.
Она слыла за легкомысленную кокетку,
с увлечением предавалась всякого рода удовольствиям, танцевала до
упаду, хохотала и шутила
с молодыми
людьми, которых принимала перед обедом в полумраке гостиной, а по ночам плакала и молилась, не находила нигде покою и часто до самого утра металась по комнате, тоскливо ломая руки, или сидела, вся бледная и холодная, над Псалтырем.
Курицы кричали, хлопали крыльями, прыгали, оглушительно кудахтали; дворовые
люди бегали, спотыкались,
падали; барин
с балкона кричал как исступленный: «Лови, лови! лови, лови! лови, лови, лови!..
И Биркопф, как
человек сметливый, тотчас воспользовался исключительностью своего положения: пил мертвую и
спал с утра до вечера.
Завеса
спала с глаз моих: я увидел ясно, яснее, чем лицо свое в зеркале, какой я был пустой, ничтожный и ненужный, неоригинальный
человек!
У одного
человека были осел и лошадь. Шли они по дороге; осел сказал лошади: «Мне тяжело, не дотащу я всего, возьми
с меня хоть немного». Лошадь не послушалась. Осел
упал от натуги и умер. Хозяин как наложил все
с осла на лошадь, да еще и шкуру ослиную, лошадь и взвыла: «Ох, горе мне, бедной, горюшко мне, несчастной! Не хотела я немножко ему подсобить, теперь вот все тащу да еще и шкуру».
Листья, сорванные ветром, мелькали в воздухе, как летучие мыши, сыпался мелкий дождь,
с крыш
падали тяжелые капли, барабаня по шелку зонтика, сердито ворчала вода в проржавевших водосточных трубах. Мокрые, хмуренькие домики смотрели на Клима заплаканными окнами. Он подумал, что в таких домах удобно жить фальшивомонетчикам, приемщикам краденого и несчастным
людям. Среди этих домов забыто торчали маленькие церковки.
В круге
людей возникло смятение, он спутался, разорвался, несколько фигур отскочили от него, две или три
упали на пол; к чану подскочила маленькая, коротковолосая женщина, — размахивая широкими рукавами рубахи, точно крыльями, она
с невероятной быстротою понеслась вокруг чана, вскрикивая голосом чайки...
Вот она заговорила, но в топоте и шуме голосов ее голос был не слышен, а круг снова разрывался,
люди, отлетая в сторону, шлепались на пол
с мягким звуком, точно подушки, и лежали неподвижно; некоторые, отскакивая, вертелись одиноко и парами, но все
падали один за другим или, протянув руки вперед, точно слепцы, пошатываясь, отходили в сторону и там тоже бессильно валились
с ног, точно подрубленные.
Держа в руках чашку чая, Варвара слушала ее почтительно и
с тем напряжением, которое является на лице
человека, когда он и хочет, но не может
попасть в тон собеседника.
Но оторвать мысли от судьбы одинокого
человека было уже трудно,
с ними он приехал в свой отель,
с ними лег
спать и долго не мог уснуть, представляя сам себя на различных путях жизни, прислушиваясь к железному грохоту и хлопотливым свисткам паровозов на вагонном дворе. Крупный дождь похлестал в окна минут десять и сразу оборвался, как проглоченный тьмой.
Пушки стреляли не часто, не торопясь и, должно быть, в разных концах города. Паузы между выстрелами были тягостнее самих выстрелов, и хотелось, чтоб стреляли чаще, непрерывней, не мучили бы
людей, которые ждут конца. Самгин, уставая, садился к столу, пил чай, неприятно теплый, ходил по комнате, потом снова вставал на дежурство у окна. Как-то вдруг в комнату точно
с потолка
упала Любаша Сомова, и тревожно, возмущенно зазвучал ее голос, посыпались путаные слова...
Потом он слепо шел правым берегом Мойки к Певческому мосту, видел, как на мост, забитый людями, ворвались пятеро драгун, как засверкали их шашки, двое из пятерых, сорванные
с лошадей, исчезли в черном месиве, толстая лошадь вырвалась на правую сторону реки,
люди стали швырять в нее комьями снега, а она топталась на месте, встряхивая головой;
с морды ее
падала пена.
Клим насмешливо поморщился,
с досадой ушел к себе и лег
спать, думая: насколько Нехаева интереснее этого
человека!
Люди судорожно извивались, точно стремясь разорвать цепь своих рук; казалось, что
с каждой секундой они кружатся все быстрее и нет предела этой быстроте; они снова исступленно кричали, создавая облачный вихрь, он расширялся и суживался, делая сумрак светлее и темней; отдельные фигуры, взвизгивая и рыча, запрокидывались назад, как бы стремясь
упасть на пол вверх лицом, но вихревое вращение круга дергало, выпрямляло их, — тогда они снова включались в серое тело, и казалось, что оно, как смерч, вздымается вверх выше и выше.
Но
люди, стоявшие прямо против фронта, все-таки испугались, вся масса их опрокинулась глубоко назад, между ею и солдатами тотчас образовалось пространство шагов пять, гвардии унтер-офицер нерешительно поднял руку к шапке и грузно повалился под ноги солдатам, рядом
с ним
упало еще трое, из толпы тоже, один за другим, вываливались
люди.
За спиною Самгина, толкнув его вперед, хрипло рявкнула женщина, раздалось тихое ругательство, удар по мягкому, а Самгин очарованно смотрел, как передовой солдат и еще двое, приложив ружья к плечам, начали стрелять. Сначала
упал, высоко взмахнув ногою,
человек, бежавший на Воздвиженку, за ним, подогнув колени, грузно свалился старик и пополз, шлепая палкой по камням, упираясь рукой в мостовую; мохнатая шапка свалилась
с него, и Самгин узнал: это — Дьякон.
Самгин мог бы сравнить себя
с фонарем на площади: из улиц торопливо выходят, выбегают
люди;
попадая в круг его света, они покричат немножко, затем исчезают, показав ему свое ничтожество. Они уже не приносят ничего нового, интересного, а только оживляют в памяти знакомое, вычитанное из книг, подслушанное в жизни. Но убийство министра было неожиданностью, смутившей его, — он, конечно, отнесся к этому факту отрицательно, однако не представлял, как он будет говорить о нем.
Ветер сдувал снег
с крыш,
падал на дорогу, кружился, вздымая прозрачные белые вихри, под ногами
людей и лошадей, и снова взлетал на крыши.
Затем вспоминалось, как
падала стена казармы, сбрасывая
с себя
людей, а он, воображая, что бежит прочь от нее, как-то непонятно приблизился почти вплоть к ней.
— Он всегда о
людях говорил серьезно, а о себе — шутя, — она, порывисто вставая, бросив скомканный платок на пол, ушла в соседнюю комнату,
с визгом выдвинула там какой-то ящик, на пол
упала связка ключей, — Самгину почудилось, что Лютов вздрогнул, даже приоткрыл глаза.
Рядом
с ним
люди лезли на забор, царапая сапогами доски; забор трещал, качался; визгливо и злобно ржали лошади, что-то позванивало, лязгало; звучали необыкновенно хлесткие удары,
люди крякали, охали, тоже визжали, как лошади, и
падали,
падали…
В отделение, где сидел Самгин, тяжело втиснулся большой
человек с тяжелым, черным чемоданом в одной руке, связкой книг в другой и двумя связками на груди, в ремнях, перекинутых за шею. Покрякивая, он взвалил чемодан на сетку, положил туда же и две связки, а третья рассыпалась, и две книги в переплетах
упали на колени маленького заики.
Но они не
падали, а все шли, шли, и скоро стало заметно, что встречные, неизломанные
люди поворачиваются и шагают в одну сторону
с ними.
Клим Самгин подумал:
упади она, и погибнут сотни
людей из Охотного ряда, из Китай-города,
с Ордынки и Арбата, замоскворецкие
люди из пьес Островского. Еще большие сотни, в ужасе пред смертью, изувечат, передавят друг друга. Или какой-нибудь иной ужас взорвет это крепко спрессованное тело, и тогда оно, разрушенное, разрушит все вокруг, все здания, храмы, стены Кремля.
Он видел, что толпа, стискиваясь, выдавливает под ноги себе мужчин, женщин; они приседали,
падали, ползли, какой-то подросток быстро,
с воем катился к фронту, упираясь в землю одной ногой и руками; видел, как
люди умирали, не веря, не понимая, что их убивают.
Глаза его привыкли к сумраку, он даже различал лица тех
людей, которые вырвались из круга,
упали и сидят, прислонясь к чану
с водою.
Ветер встряхивал хоругви, шевелил волосы на головах
людей, ветер гнал белые облака, на
людей падали тени, как бы стирая пыль и пот
с красных лысин.
Вскочил Захарий и, вместе
с высоким, седым
человеком, странно легко поднял ее, погрузил в чан, — вода выплеснулась через края и точно обожгла ноги
людей, — они взвыли, закружились еще бешенее, снова
падали, взвизгивая, тащились по полу, — Марина стояла в воде неподвижно, лицо у нее было тоже неподвижное, каменное.